Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

Одно удивительное событие ознаменовало то уходящее лето: встреча с женщиной, которая, по словам Андре Жермена, «вышла из сказки и – высокая, стройная и сияющая – принесла ему волшебное и пленительное великолепие Востока в полноте ее жестов и разнообразии выражений, и ту торжествующую улыбку, которая навсегда запечатлена для нас на носу корабля, властно рассекающего укрощенные воды Кидноса[66]…»

По дороге в Женеву он снова повидал Поля Валери; они встретились в Тононе, чтобы обсудить выполненный Рильке перевод «Нарцисса»[67]. Прогуливаясь под раскидистыми деревьями парка Анти, поэты обсуждали особое значение, которое Валери придавал этому мифу. Рильке не отпускал друга и задавал вопросы: «Я говорил, – вспоминает Валери, – а он принимал участие в том, что я высказывал, в моей попытке сделать для него одного существующим то, чего еще нет и, возможно, никогда не будет, принимал участие, как поэт принимает участие в самом себе, как тот, кто стоит внутри себя, окруженный замыслами, искушениями, запретами, озарениями, порывами воли, полный решимости и отречения – всем, что составляет подлинную внутреннюю жизнь поэзии». Затем Рильке сел на маленький белый пароход, который должен был доставить его в Лозанну. Два поэта расстались. «И не осталось ничего, кроме пены и стелющегося дыма».[68]

В октябре Рильке вернулся в Мюзот. К концу месяца он получил небольшой мой роман[69], который я начал предыдущей зимой и закончил летом во время пребывания в Провансе. Рильке, которого уже охватила болезнь, так отозвался об этой книге в последнем письме, которое я от него получил:

Замок Мюзот-сюр-Сьер (Вале),

Швейцария

29 октября 1926 года

Дорогой друг,

Я едва оправился от отвратительного кишечного гриппа, который после нескольких дней лихорадки оставил меня в состоянии почти неописуемой слабости: поэтому, пожалуйста, усмотрите в следующих скудных строках лишь мое желание одним из первых поздравить Вас с «Нечистым демоном». Я получил вашу книгу позавчера; с тех пор я прочел ее дважды, второй раз вслух, и начал читать в третий раз. Первое чтение было чистым изумлением, второе, не постесняюсь Вам это сказать, вызывало лишь неослабевающее восхищение… третье, как я предвижу, откроет мне способ соединить воедино эти два проявления стихийного впечатления, чтобы ещё крепче утвердить в глубинах себя свидетельство Вашей славы.

Мой дорогой Бетц, я понимаю, что Вам это удалось, но с этой сильной, хорошо продуманной книгой, в которой нет ни одного пустого или невнятного места, ни одного уклончивого предложения, Вы с ходу вышли из периода ученичества и встали в ряды тех, кто представляет это прекрасное ремесло и кому отныне доверено применять свою внутреннюю свободу с глубочайшим и самым непоколебимым послушанием.

Мне кажется, что эта книга от начала и до конца отвечает на самые глубокие запросы затронутой Вами темы. Ни одна пустяковая затея не способна отвлечь Вас; как только задано русло, течение сюжета движется по нему по закону собственных вод. Давно подготовленные эпизоды появляются вовремя, ничто не надумано, не вынужденно и не выискивается… Состояние души подвергается изменению климата, и возникает совершенно новая, наполненная жизнью растительность, которую Вы сумели посадить, вписав ее в общий ритм, включающий в себя как абсурд, так и стремление, не желающее иметь с ним ничего общего…

Если бы мне захотелось перечислить все причины моего благосклонного отношения к книге, то я так бы и остался в её самом начале – ведь можно найти немало достоинств на каждой странице. Я восхищался точностью Ваших образов, непринужденным и бесконечно гибким стилем, который Вы выработали, если только в определенный момент он не казался вам полностью законченным… Освободившись от тех внутренних аналогий, которые составляли очарование и опасность Ваших первых книг, Вы получили в свое распоряжение не только значительный объем наблюдений, но и полноценную возможность действовать как невозмутимый, осторожный созерцатель. Какое чудесное открытие! Оно возвышается, как мне кажется, над основной нитью повествования, и это увенчало всю Вашу жизнь, дорогой друг, с чем я Вас и поздравляю: только общий духовный рост мог позволить Вам достичь столь полного и безупречного успеха, каким явилась эта книга!

Я не могу закончить это письмо, не сказав Вам, как мне совестно, что я никого не поблагодарил (даже Вас и Ваших друзей, господ Берже) за драгоценное послание, которое представляет собой брошюра «Признание Р.». В течение последних нескольких месяцев я вчитывался в тот или иной отрывок, скорее, наугад. Меня настолько потрясла сила всех этих размышлений, что я прячусь от собственного образа то за одним из них, то за другим. Насколько же естественным и ценным мне представляется именно неведение о том, что я создал! Неловко даже думать об этом, но предвижу, что я так и не наберусь смелости и любопытства, чтобы сопоставить себя со всеми этими свидетельствами, уникальными по своему такту и великодушию.

Однако это не мешает мне испытывать глубокую благодарность за создание этой «брошюры» как явления, о котором я надеюсь еще высказаться в меру своих сил.

Это правда, что вы были в Константинополе?

Дорогой Бетц, пожалуйста, замолвите за меня словечко Вашей супруге и почувствуйте тепло моих рук и энтузиазм, который Вы сумели во мне пробудить.

Ваш

Рильке.

P. S. Был ли Эммануэль Бове знаком с Вашей книгой до ее публикации? Думаю, она бы ему непременно понравилась. Для многих ли Ваших друзей и литературных критиков «Нечистый демон» стал сюрпризом?

Рильке ошибался: «Нечистый демон» почти не привлек внимания критиков; единственным ободряющим восклицанием было признание Рильке. Я и сам был бы склонен предположить, что его похвала была вызвана дружбой, если бы позже не узнал, что в письме, написанном в то же время цюрихской знакомой, госпоже Вундерли-Волкарт, в котором он призывал ее прочитать «Нечистого демона», он выразился столь же ясно: «…Книга, которая стала для меня событием… почти мастерским исполнением… она привела меня в трепет и изумление».

Когда нам доводится благодарить за такое бесценное признание, мы, к сожалению, очень часто ведём себя крайне неловко или прибегаем к нелепой искусности, но не выражаем простую истину! Письмо, которое я написал Рильке в тот день, так и осталось незаконченным и попалось мне на глаза уже после его смерти. В порыве недовольства собой я оставил его на столе, а затем засунул в ящик. Чувствовал ли я тогда, что отражение моего минутного замешательства недостойно было появиться перед его лицом, уже омраченным смертельной тенью? На самом деле никакого серьёзного беспокойства с моей стороны не было, и я ничего не подозревал. Мы надеялись на его возвращение, мы ждали его. Мы не сомневались, что, прежде чем отправиться в Тулон и поселиться там, к чему он все больше склонялся, он проедет через Париж, где его ждали друзья, и где он даже договорился о встрече с княгиней Турн-унд-Таксис.

Однажды вечером в декабре, когда мы были у Баладины Клоссовской с Андре Жидом, Эдмоном Жалу, Шарлем Дю Босом, П. Ж. Жувом, Марком Аллегре и некоторыми другими, из рук в руки передавалась телеграмма, сообщавшая о его прибытии в Валь-Монт, – с весьма оптимистичной формулировкой. Внезапно, в последних числах декабря, в разгар празднеств, поздно вечером – не знаю, откуда – до меня дошло сообщение, какой-то слух… Я не мог